Напоминает пережившего фашистскую оккупацию
Еще на год дальше от нас прошла Великая Отечественная война. Этот запредельный ужас, который гитлеровские «оптимизаторы жизни» навели на миллионы людей, со временем стал еще менее заметен для представителей младших поколений. Им становится все труднее понять, насколько страшными были будни войны. Напоминанием об этом, объяснением могут служить рассказы очевидцев, которые до сих пор среди нас. Такими воспоминаниями поделился один из читателей нашей газеты.
1418 дней борьбы с «коричневой чумой», отсчет которой начался 82 года назад, оставили неизгладимый след в истории нашего народа – советского, постсоветского. К сожалению, в кино, в книгах эпизоды армейских страданий все чаще преподносятся как некий увлекательный «экшн». А в качестве основной «страшилки» многие создатели предпочитают показывать больше кровавых подробностей и сверхъестественных боевых сцен. Но ведь фашисты, развязавшие войну против Советского Союза, продемонстрировали свою абсолютную жестокость — дикость, бесчеловечность — именно в условиях отнюдь не боевых.
Галина Волынская, давняя подписчица «МК», рассказала о «мирных» буднях на оккупированных врагами территориях.
«Когда я спрашиваю своих друзей и знакомых, в каком возрасте они помнят свое детство, я слышу ответ: с четырех лет, с пяти, с шести… А в 1941 году мне не было и трех лет. Но многие события того времени сохранились в моей памяти, в том числе благодаря рассказам тех моих родственников, которые были старше меня. Боже, как долго я могу помнить!!!
Каждое лето мама возила нас — «четверых дружных мальчишек» к бабушке в деревню, что на Орловщину, — поясняет Галина Александровна. — Моему старшему брату было 10 лет, сестре 9 лет, младшему брату 4 года, а мне 2,5 года. Тетка тоже жила с бабушкой с тремя детьми — 9 лет, 8 лет и годовалым ребенком.
Здесь, в деревне Золотарево, расположенной в 25 километрах к востоку от Орла, завязалась война. Как это было ужасно! Днем и ночью начались страшные бомбежки — ведь через село проходила важная железная дорога. Мы спрятались в подвале. Женщины укрыли нас, детей, перинами, а также укрыли нас своими телами, как будто это могло спасти нас от бомбы.
Потом мы услышали рев машин, грохот мотоциклов. Фашисты вошли в салон, когда мы сидели за столом — трое взрослых и семеро детей. Они показывали на нас пальцами — «русиш швайне» — и смеялись.
Так мы стали «русскими свиньями» за два долгих года оккупации.
Немцы заняли горницу, а мы, человек десять, ютились в кухне с земляным полом, с сильно дымящей печью, топившейся кизяками.
Вскоре за мамой приехал гестаповец со свастикой-«пауком» в сопровождении милиционера: раз мы приехали из Москвы, значит, отец у нас комиссар… Но мудрая бабушка научила маму заранее сказать, что ее муж был простым солдатом, как и все мужчины в деревне. Вы не можете проверить всех. (Вообще-то мой отец был летчиком и воевал с первых дней войны.) С этого дня мою мать каждую ночь вызывали на допрос. Она поцеловала нас и попрощалась навсегда, но потом вернулась домой, хоть и была вся в слезах.
В первый же день в комендатуре она увидела председателя сельсовета. Перед приходом фашистов он пытался эвакуироваться с семьей, но, потеряв во время очередной бомбежки жену и детей, вернулся в село. Здесь он попал в плен к немцам. Также на скамейке возле комендатуры сидело пятеро мальчиков 10-12 лет. При отступлении наших войск они, салься с лошадьми, отдали Красной Армии и доложили, где находятся преследующие их немецкие части. Фашисты арестовали их.
Рядом с комендантской стоял фургон с дымоходом на крыше. Туда посадили председателя сельсовета и мальчишек, якобы для того, чтобы отвезти их в Орел. Но через некоторое время тела этих несчастных крестьянок были найдены в овраге. Лица у всех были почерневшие, глаза опухшие… Страшную машину называли «душегубкой».
Мать продолжали пытать допросами. Однажды, когда ее в очередной раз уводили из дома, я поймал себя на том, что не уходи! Разозлившись на это, гестаповец ударил меня сапогом. Я улетел, ударился затылком о ручку большого сундука и потерял сознание… Меня спасла бабушка — она была в те годы нашим врачом. А копна немецкого сапога осталась на моей голове до сих пор… Во время одного из допросов гестаповец, играя ножом, — как бы случайно — порезал маме мизинец на руке. До конца жизни этот палец не развязывался.
Зимой всех женщин села выгоняли расчищать от снега большую дорогу — дорогу на Елец, Воронеж. Если у кого-то не было подходящей обуви, немцы снимали валенки со старых соседей и подбрасывали тем, кто мог работать.
Как-то мама вернулась с очередных таких дорожных работ в слезах. Она рассказала бабушке, что фашисты прогнали мимо них колонну женщин с детьми. Одна из них несла на руках младенца. Малышка расплакалась, захотела есть. Женщина на ходу попыталась расстегнуть пальто, чтобы покормить ребенка грудью. Из-за этого она стала отставать от остальных, и солдат конвоя задавил ее прикладом винтовки. Этот образ вызвал раздражение офицера, сопровождавшего конвой. Он взял ее ребенка из рук женщины, вытащил пистолет и выстрелил ребенку прямо в лицо. А потом он швырнул маме к ногам страшный сверток. Женщина, потерявшая сознание, расположилась на дороге. Другие, шедшие в колонне, подхватили ее и потащили вперед, пока немец не решил продолжить расправу.
Вскоре начались нападения на девушек и молодых женщин в нашем селе. Их погрузили в вагоны и отправили в Германию. Бабушка спрятала мать и тетю в стоге сена.
Пришло время узнать, что такое настоящий голод. Весь скот, птицу немцы забрали у жителей. Они также опустошили наш погреб, но хранившуюся там свеклу почему-то не забрали. Бабушка приготовила и дала нам по одному. С тех пор у меня уже много лет отвращение к этому овощу…
Весной мы все, взрослые и дети, выходили в поле и искали в размягченной земле оставшуюся с осени гнилую картошку. Потом его варили. Бабушка бросила горсть отрубей в образовавшуюся в казане жижу, смазала сковороду свечкой и испекла нам черные блины, которые дети называли «блевотиной»… Еще нам приходилось есть лебеду, еще что-то растения.. Брат приспособился ловить сусликов в поле, ворона на дороге… В общем, приходилось есть все, что хоть более-менее съедобно.
А рядом с нашей кабиной немцы разбили свой огород. Вокруг поставили проволочный забор, чтобы мы, дети, ничего не украли. Да хоть подключил! В качестве предупредительного «урока» мы были вынуждены взять этот провод руками и при этом пропустить через него ток. Мы корчились от боли, а немцы смеялись. Ведь мы были «Русиш Швайне».
Река протекала вдоль деревни под холмом. На противоположном берегу немцы выращивали репу для своих лошадей. Стоял часовой с автоматом. Но голод не тетка! Мальчики ночью переплыли реку, вышли непа и вернулись с добычей. Если часовой замечал их и открывал огонь, они ныряли глубже, чтобы не попасть под пули.
Был голод, но был и холод. Ведь мы приезжали к бабушке летом в босоножках, трусиках, футболках. А мне пришлось пережить и осень, и зиму в деревне… Помню свое пальто из старого одеяла, которое мне сшила мама.
Как тянуло на улицу непоседливых детей зимой! Наш сосед дедушка Иван нам всем лапти плел. А мама сшила носки из шелковых мешочков, которые достались старшему брату. Вместе с друзьями он искал неиспользованные снаряды, оставшиеся на поле боя. Мальчишки разобрали их, вынули мешки с порохом, которые были внутри, вытряхнули сам порох, и ткань пошла в дело: вот вам и носки.
Немцы носили белые шерстяные носки. Однажды мама подобрала такие рваные носки, брошенные одним из нацистов, и починила их. Мой брат надел новую одежду и вышел на улицу. Гитлеровцы схватили его и заметили эти носки. В результате маме грозила виселица: ведь она считалась воровкой. Спасло только то, что один из немцев признался, что сам выбросил эти роковые порванные носки. Между тем такого признания не появилось, мою маму арестовали в подвале.
Наша бабушка была самой храброй женщиной в мире. Хотя она и не вышла ростком, но Господь дал ей доброе сердце и мужество. Она не раз спасала нас от бед.
На Рождество немцы получили посылки из дома. А в них были в том числе и конфеты в ярких фантиках. Ох, как нам, детям, хотелось попробовать это чудо. Офицер однажды заметил мой жадный взгляд, и поднял руку с конфеткой над моей головой, и я прыгнул за ней, как собака, но не смог дотянуться — слишком высоко держал. Наконец я с досадой и злостью плюнул на начищенный до блеска офицерский ботинок. Ругаясь, немец стал вынимать из кобуры свой пистолет. Все закончилось бы для меня очень плохо, если бы не моя бабушка. Она бросилась ко мне, подхватила меня вихрями и начала трясти. Я закричал, а офицер снова выругался и ушел…
Но однажды моя бабушка прекрасно провела время. Немецкие части в нашем селе время от времени менялись. Одни пришли, другие ушли. Однажды поздно ночью нацистский офицер заставил свою бабушку чистить его грязные сапоги. Было темно, кухню, где мы жили, освещал примитивный фонарик, и, конечно, при таком скудном свете бабушка их плохо убирала. Утром офицер увидел сапоги и очень рассердился. Разозлившись, он начал бить бабушку прямо этими ботинками. Били, пока она не упала и не потеряла сознание.
Мой старший брат, ему тогда было 12 лет, быстро научился понимать, а потом и говорить по-немецки. Однажды он побежал домой счастливый и взволнованный. Оказывается, он подслушал разговор немецких телефонисток. Ведь когда оккупанты внушили жителям станицы, что Москва уже пала, наступил конец войны, все земли будут поделены между победившими арийцами, русским останется только работать на них, а кто будет работать плохо, он «посмеялся». Грустная перспектива. И тут вдруг прибегает брат и делится подслушанным немецким разговором: Москва, оказывается, стоит, немецкие войска от нее отступают, у них много убитых и раненых.
Все были так счастливы! Но эта радость была недолгой. Брат успел оббежать всю деревню и поделиться такой новостью с соседями. И немцы знали об этом. Они схватили «вражеского агитатора», посадили его в мешок для корма, связали и сбросили с крутого берега в реку. Слава богу, мешок у воды зацепился за ивы, и брат упал в воду только по пояс. «Цурюк!» («Назад!») — кричал немец с автоматом, когда его мать пыталась вытащить сына из реки. До ночи просидел мой брат так в холодной воде, пока, окоченевший и испуганный, все же не был спасен от беды. Взрослые спрятали мальчика в ближайшем селе. Он оставался там до тех пор, пока эта немецкая часть не вышла из нашего села. Столь страшное испытание не осталось незамеченным: после этого случая, едва не стоившего ему жизни, его брат долго заикался и страдал от ночного недержания мочи. Но ведь для оккупантов он был только «русским швайне», а не ребенком.
Нас освободили жарким летом 1943 года. Опять страшная бомбежка. Мы плакали. И вся деревня была в огне: фашист с факелом в руке проехал на мотоцикле, воткнул этот факел в соломенную крышу, и над домом тотчас же поднялось пламя.
Между бомбёжками, когда стало тихо, старший брат и сестра с компанией других детей бегали в школьный сад. Там, на яблонях, уже висели крупные яблоки — испекшиеся у бродивших вокруг костров. Они были высоко, их было трудно оторвать от земли. Тогда дети, дрожа от страха, подтащили лежавшие рядом трупы немцев к деревьям, подошли к яблоням — и, скорее, назад, чтобы до начала очередного налета авиации добежать до вырытой в земле щели, где мы все сидели и прятались за бомбами.
После этого ужаса от нашей деревни остались одни трубы.
Уже нет сил вспоминать все пережитое. Обращаясь к подрастающему поколению, хочу сказать: не верьте, если услышите от кого-то, что фашисты хорошо относились к нам, оккупантам. Для них мы были просто «Русиш Швайне».
